Присяга спустя 20 лет

В институте была военная кафедра, где из нас готовили военных переводчиков и обучали азам тактики. Помню, как на одном и занятий полковник Ерохин, войдя в аудиторию и осмотрев нас, вставших по стойке «смирно», остановился, задумался и произнес: «А знаете ли вы, товарищи курсанты, что больше половины детей в США — нашем потенциальном противнике — зачинаются в автомобилях?!». Другой преподаватель, полковник Романов, отвечая на вопрос о тактике первичного допроса военнопленного, поведал о своем личном опыте: «Захватили «языка», вызываешь в землянку двух сержантов поздоровее, даешь им по табуретке и…». Один из курсантов спрашивает: «А как же Женевская конвенция относительно гуманного обращения с пленным, товарищ полковник?». — «Разъясняю. Обычно в месте первичного допроса представители этой пресловутой конвенции не присутствуют. Это ясно?»

По Уставу воинскую присягу можно принять, только выполнив упражнения по стрельбе из боевого оружия. Для этого нас должны были отвезти в расположение одной из подмосковных дивизий. Но случилось так, что кафедральный «газик», на котором должны были везти автоматы и ручные пулеметы, вышел из строя, и было решено раздать нам оружие еще в институте. Мы сели в автобус, зажав «калашниковы» и «дегтяревы» между коленями, и поехали на полигон. И когда останавливались на светофорах, то постоянно ловили на себе встревоженные взгляды пассажиров из соседних троллейбусов: уж не военный ли переворот?! Штатские с виду парни, а с оружием…

Приехали на место, посчитали «стволы». Одного не хватает. Бежит командовавший нами офицер с кафедры, вызывает старосту группы (а им тогда был я) и спрашивает: «Где еще один автомат?» — «Не могу знать! Принимали оружие не по счету!». Решили съездить на кафедру. Приехали. Все закрыто. Железная дверь оружейной комнаты опечатана. Оказалось, что лаборанты ушли спокойно пить водку.

Когда мы вернулись в дивизию, стрельбы уже закончились. Я так и не пострелял. С первого раза присягу принять не удалось. Но прогул был невольный…

Забегая вперед, скажу, что последний раз призвать в армию в качестве военного переводчика меня, уже лейтенанта запаса, попытались в 1973 г. Я получил повестку и явился в горвоенкомат. Вхожу в кабинет, и сидевший там офицер резко спрашивает: «А у тебя какая отговорка? А то от меня только что ушел запасник, показавший справку, что у него сифилис». «Еще хуже, — отвечаю, — у меня загранкомандировка!» И показываю загранпаспорт. Военкоматчик долго бурчал, что, мол, это есть у всех журналистов-международников, но поняв, что против решения ЦК «о выезде» не попрешь, отпустил мою сугубо гражданскую душу.

Присягу же я все-таки принял, но гораздо позже, в 1983 г., уже получив звание майора запаса, которое мне присвоили во время работы в аппарате ЦК КПСС. Там был военно-учетный стол, служащие которого получали высокие звания в зависимости от того, сколько у них на учете старших офицеров. А их количество можно было увеличить, только повысив их воинскую квалификацию. Вот нас и посылали на Высшие командные курсы «Выстрел». Там я пострелял и из пистолета, и из автомата, и из снайперской винтовки, и из гранатомета, и даже поуправлял танком…

Присягу у нас — партийных и комсомольских «аппаратчиков» — принимал герой войны генерал-танкист Драгунский, командовавший тогда «Выстрелом». После этого я почти сразу получил подполковника… На этом моя «военная карьера» и закончилась.